Интервью с Виктором Карповичем Мержановым
– Что Вы можете сказать о динамике и тенденциях конкурса по сравнению с другими конкурсами?
– Первый раз на этом конкурсе. Я считаю, что репертуар выбран из трудных пьес и Рахманинова, и Шостаковича, и Прокофьева, представлены очень трудные сочинения, которые не всегда могут играть даже взрослые сформировавшиеся пианисты. Здесь юные исполнители, которым нет и 19 лет, смогли сыграть эту программу, и это говорит о высоком уровне педагогики нашей страны и стран ближнего зарубежья, например, Украины. Каждый из конкурсантов играл очень трудную программу. Обращение к редко исполняемым произведениям говорит о многом; очень приятно сегодня было слышать несколько вариантов первой сонаты Прокофьева, которая вообще редко звучит. Но исполнение Концертов с оркестром в третьем туре определит окончательное решение жюри.
– Как Вы считаете, в каком возрасте складывается уже настоящий профессионал?
– Если человек талантливый — то довольно рано, даже в 16–17 лет. Вообще, взрослая личность формируется к 20-ти годам.
– В чем, по Вашему мнению, состоят особенности русской фортепианной школы?
– В особом понимании музыкальной речи. Я всегда говорю, что музыка должна разговаривать. В ней те же паузы, остановки, что и в человеческой речи, но музыкальная речь более выразительна. В этом состоит главное отличие русской и западной музыкальных культур. Например, проработав 8 лет в Германии, могу сказать, что они разделяют музыкальную и человеческую речь. Но музыка русских композиторов помогает пониманию именно музыкальной речи, их сочинения более глубоко отражают художественный мир. Искусство нельзя отрывать от природы человека.
– Некоторые считают, что инструмент отбирает у ребенка детство. Как вы к этому относитесь?
– Существуют разные ситуации. Первая — давление со стороны родителей. Например, я не собирался становиться музыкантом, а хотел идти учиться на радиоинженера, но по настоянию родителей поступил в консерваторию. Тогда я не сознавал всей глубины музыкального искусства… Бывает и прямо противоположная ситуация, когда ребенок с четырех лет сам выбирает свой путь, несмотря на сопротивление со стороны родителей.
– Как вы полагаете, начинающему пианисту нужна активная концертная деятельность?
– Концертная деятельность — это любая игра для других людей, неважно сколько слушателей в зале — пять человек или две тысячи. Исполнители так и называются потому, что исполняют произведения, передавая идеи композиторов для других людей. В этом смысле концертная деятельность должна быть всегда.
– Как вы считаете, есть ли у тамбовского конкурса какие-то особые черты, особая атмосфера?
– Безусловно. Во-первых, это один из первых конкурсов, посвященных Рахманинову. Во-вторых, этот конкурс привлекает внимание участников. Вообще, внимание к имени Рахманинова, вернее, к музыке Рахманинова не может не радовать. Его музыка передает душевное состояние человека, состояние природы. Она затрагивает вопросы, связанные с верой. В России всегда была сильна вера, вера в Бога. К сожалению, сейчас духовная жизнь сильно ослабла. Сказывается влияние Америки, проявляются ее ценности, когда цели жизни видятся в зарабатывании денег. Лекарством от этого и является музыка. Она говорит о личных чувствах, отношении человека к природе.
– И в заключении, что бы Вы хотели посоветовать и пожелать молодым конкурсантам?
– Молодой исполнитель должен серьезнее относиться к занятиям музыкой. Он не должен путать джаз и эстрадную музыку, которая не выражает никаких глубоких чувств. Исполнитель должен беречь и развивать серьезную музыку, интересоваться литературой, художниками, потому что все это затрагивает глубины искусства, способствует формированию серьезной личности. Соединение головы с сердцем является той основой, на которой формируется чувство высокого искусства и умение передавать это чувство при помощи звуков.
Интервью взяла А. Ширяева,
студентка III курса
отделения теории музыки ТГМПИ
2 мая 2004 г.
Интервью с Верой Васильевной Горностаевой
–
Как вы считаете, есть ли у тамбовского конкурса какие-то особые черты, особая атмосфера?
– Да, конечно, конкурс отличается программой русских композиторов, залом, который связан с дорогим для нас всех именем, здесь особая аура, это даже видно по окружающим нас фотографиям, сюда заходил сам Рахманинов. Этот конкурс для меня является неповторимым. Он проходит не всегда одинаково, иногда более многолюдный, иногда менее... Я не знаю с чем это связано.
– От чего зависит программа конкурсантов, чем можно объяснить такой узкий круг авторов: Рахманинов, Скрябин, Шостакович, Прокофьев? Круг русских композиторов гораздо шире!
– Это зависит только от участников и их педагогов. Появилась некая инерция в выборе произведений, поэтому пришлось несколько раз слушать один и тот же этюд Рахманинова ор.39 № 9. В целом идея конкурса предполагает максимальный охват произведений русских композиторов. Например, мой ученик В. Примаков на предыдущем конкурсе играл этюд Аренского. Кроме Рахманинова много других композиторов пишут этюды!
– Как Вы считаете, в каком возрасте складывается настоящий профессионал?
– По-разному, например, Женя Кисин сложился как пианист уже в 12 лет, это зависит от таланта, педагога и от способности ученика расти.
– Как вы думаете, чем конкурсы юниоров отличаются от «взрослых» конкурсов?
– Они, конечно же, отличаются, в конкурсах молодых пианистов есть какая-то прелесть незавершенности. Выходят молодые исполнители, которые не слишком «раскручены», и поэтому их интересно слушать. Вот, например, ваша Зотова прошла в третий тур. У нее есть некоторые недостатки, но она интересная пианистка, талантливая.
– Что бы вы хотели посоветовать и пожелать на будущее молодым пианистам?
– Терпения и смирения. Профессионализм основывается именно на этом. Талант нам дан от Бога. Но им надо правильно распорядиться. Об этом сказано в библейской притче: хозяин оставил трем работникам деньги, каждому по 10 таланов и, вернувшись, спросил у них, как они распорядились ими. Первый сказал, что закопал их, и хозяин был недоволен этим. Второй все потратил, и это хозяину тоже пришлось не по нраву. А третий приумножил их. Способность возрастать над самим собой является даром, это тонкий и очень сложный вопрос. Я этим много занималась и интересовалась. Ну что еще сказать участникам?
У меня есть книга «Два часа после концерта», которую я писала после гастролей, уже вышло третье издание, готовится четвертое. Здесь можно найти ответы на эти и другие вопросы.
Интервью взяла О. Теплякова,
студентка I курса
кафедры истории и теории музыки ТГМПИ
2 мая 2004 г.
Интервью с Анаит Сергеевной Нерсесян
–
Вы уже являлись членом жюри конкурсов 94-го и 96-го годов, что вы можете сказать о динамике и тенденциях конкурса нынешнего по сравнению с предыдущими?
– Это очень хорошо, что этот конкурс проходит в Тамбове уже в 4 раз и сохраняются его традиции. Такие конкурсы, проходящие на родине такого великого композитора, как Рахманинов, очень важны. Здесь даже природа напоминает композитора и его музыку, здесь окунаешься в атмосферу его сочинений и начинаешь понимать, почему он написал именно так и не иначе. К тому же я считаю огромным положительным моментом конкурса то, что на сцене исполняется только русская музыка. Это огромная редкость. Обычно программа подобных конкурсов стандартна и состоит в основном из произведений зарубежных композиторов. Кроме этого, мне очень нравится, что на конкурсе публика может услышать не только известные произведения, но и те, которые исполняются достаточно редко. Если говорить о тенденциях конкурса, то можно отметить большой рост его уровня, несмотря на то, что возрастной ценз конкурса достаточно жесткий, и это ограничивает количество участников. К тому же, исполнение такой насыщенной программы требует от участников большой музыкальной зрелости.
– Как Вы считаете, есть ли тамбовского конкурса какие-то особые черты, особая атмосфера?
– Да. Атмосфера в зале была очень теплая. Публика принимала всех доброжелательно, и это помогает молодым исполнителям на сцене. Здесь прекрасный зал и очень хороший инструмент. Хотя я сама на нем не играла, но по исполнению было слышно. Кроме того, особая атмосфера создается тем, что молодые исполнители играют на земле Рахманинова.
– Принято считать, что провинциальный слушатель менее критичен, чем столичный. Что Вы думаете по этому поводу?
– Я не согласна, что Тамбов — провинция. Может быть, по сравнению с Москвой здесь проходит меньше концертов и конкурсов, но здесь достаточно высокий исполнительский уровень, и слушатели очень тонко реагируют на то, что исполняется на сцене, это слышно по аплодисментам. Поэтому я считаю, что нет такой уж большой разницы между провинциальным и столичным слушателем.
– Как Вы думаете, чем конкурс молодых пианистов отличается от подобных конкурсов взрослых исполнителей?
– Я считаю, что конкурс юных исполнителей — это первый шаг к большому конкурсу. Любой конкурс — это открытие и для исполнителя, и для членов жюри, и для публики. Очень хорошо, что есть подобные конкурсы, а сейчас уже появляются и детские, ведь уже с 8–9 лет можно увидеть потенциал ребенка. Ведь это важно, чтобы молодые исполнители выходили лишний раз на сцену. Кроме того, большой плюс конкурса в том, что волей-неволей ты слушаешь своих конкурентов, и это дает возможность соприкоснуться с другой исполнительской школой. Это положительный момент, который дает большой опыт.
– Некоторые считают, что инструмент отбирает у ребенка детство. Как Вы к этому относитесь?
– Я считаю, что если время ребенка правильно распределено, то занятия музыкой — нормальное явление. Я не могу сказать, что у меня не было детства: в свободное время я успевала ходить и в кино, и в театр. Все зависит от режима, и конечно от способностей. То, что один может сделать за два часа, другому будет стоить пяти или целого дня. В принципе, определенная жертва должна быть.
– Как вы считаете, в каком возрасте из юного исполнителя складывается настоящий профессионал?
– Это опять же зависит от способностей. В последнее время я наблюдаю такую тенденцию: больше обращают внимания на техническую сторону, и от этого страдает музыкальная. Естественно, что музыкант не может быть профессионалом без технической основы, но самым важным признаком профессионализма является то, насколько человек созрел, чтобы понять глубину музыки серьезного композитора, например, Рахманинова. Это очень индивидуально: у одного это 15 лет, у другого — 18. И все, повторяю, должно иметь прочную техническую базу.
– Как Вы полагаете, полезна ли начинающему пианисту активная концертная деятельность?
– Смотря в каком количестве. Сейчас очень много юношеских конкурсов, и это конечно очень хорошо для детей, что они выходят на сцену. Но очень часто, по крайней мере, у нас в Армении, можно услышать, что ребенок в нескольких концертах исполняет одни и те же произведения. Он просто не успевает учить новую программу! Поэтому здесь должно быть ограничение, чтобы ребенок имел возможность творчески расти.
– Что бы Вы пожелали участникам?
– Сейчас возникает очень большая проблема: молодые исполнители несколько ограничены в сфере общей культуры, может быть, они мало читают или слушают музыки, может быть просто не вникают в суть исполняемых произведений. Поэтому зачастую исполнение отличается некоторой поверхностностью. Мне хочется пожелать, чтобы конкурсанты больше интересовались творчеством композиторов и глубже проникали в суть исполняемых произведений.
Интервью взяла Ю. Подкопаева,
студентка I курса
кафедры истории и теории музыки ТГМПИ
2 мая 2004 г.
Владимир Зива
Выпускник двух старейших консерваторий страны, которые закончил с отличием: Ленинградской (класс профессора Е.Кудрявцевой) и Московской (класс профессора Д.Китаенко).
В 1984-1987 гг. В.Зива – дирижер-ассистент Симфонического оркестра Московской филармонии, в 1986-1989 гг. - преподаватель оркестрового факультета Московской консерватории. С июня 1988 года возглавляет Академический симфонический оркестр Нижегородской филармонии, в 1990-1992 годах одновременно - главный дирижер Петербургского театра оперы и балета им. Мусоргского.
По приглашению С.Рихтера осуществил несколько оперных и музыкально-сценических постановок на фестивале «Декабрьские вечера», а также позднее - в Нижегородской филармонии, Нижегородском театре оперы и балета, Петербургском академическом театре им. Мусоргского. Совместно с Б.Покровским поставил в Московском Камерном музыкальном театре оперу «Братья Карамазовы» А.Холминова, «Жизнь с идиотом» А.Шнитке (последняя в 1993 году поставлена ими же в Венском камерном театре и в г. Турине).
Вместе с оркестром Московской консерватории В.Зива принимал участие в фестивале советской музыки в США, с Академическим симфоническим оркестром Нижегородской филармонии успешно выступал на Х фестивале «Современная музыка», посвященном творчеству А. Шнитке (1989), на фестивале искусств им. А.Д.Сахарова (1992,1993,1995), на фестивалях «Мартовские музыкальные дни» в Болгарии (1990) и «Серебряные симфонии» во Франции (1993,1994). Удостоен почетного звания «Заслуженный деятель искусств России» (1994) и Государственной премии России (1995).
Интервью с Владимиром Петровичем Зивой
–Трудно ли работать со студенческим оркестром?
– Конечно трудно. Студенческая публика, наверное, самая трудная. С одной стороны, они не прощают неискренности в отношениях, а с другой – очень трудно все время удерживать их внимание. Но если студенческий оркестр хорошо научен, то работать с такими людьми – большое счастье для дирижера. Они молоды и очень эмоциональны, с ними интересно. Этим я объясняю стремление современных крупных дирижеров, таких как Аббадо, Караян, Темирканов, создавать студенческие оркестры. И сегодня существует много подобных коллективов: это и молодежный советско-американский оркестр, молодежный оркестр Европы (под руководством Клаудио Аббадо), которые прекрасно себя зарекомендовали. Это очень приятно.
У меня уже был подобный опыт работы со студентами. В Московской консерватории я руководил сразу тремя студенческими оркестрами: оркестром иностранных студентов, оркестром младших курсов и оркестром старших курсов. Так что теперь я уже «не боюсь» студенческого оркестра и мне кажется, что я могу найти с оркестрантами общий язык.
– Как Вы считаете, что важнее для дирижера – умение найти общий язык с оркестром и работать с ними на репетициях или способность заставить его играть хорошо на концерте?
– Все важно. Если человек не может репетировать нормально, то итог получится весьма сомнительным. Хотя бывают и обратные ситуации, но очень редко. Есть дирижеры, которые отдаются на репетициях полностью, а на концертах сдерживают себя, передавая инициативу оркестру. Таким был Мравинский.
Другие не любят репетировать, берегут себя для концерта и там выдают все необходимое. Беда в том, что эмоциональное состояние концерта может быть хорошим или плохим, и ты заранее никогда не предугадаешь, что будет с программой. Ведь каждый исполнитель приходит в оркестр со своим настроением и со своими проблемами. И задача дирижера – объединить всех не в собрание музыкантов (как написано об оркестре в Советской энциклопедии, ведь оркестр – это не собрание музыкантов!), а в музыкальный коллектив. Если это удается, то дирижер со своей задачей справился.
– В чем Вы видите принципиальное отличие студенческого симфонического оркестра от профессионального?
– Во всем. Абсолютно во всем. В студенческом оркестре есть ученические задачи, и он требует работы педагогов-репетиторов. В профессиональном таких задач нет, там уже существуют ноты с отмеченными штрихами, определенный репертуар, традиции. В профессиональный оркестр люди приходят, пройдя какой-либо конкурс. А в студенческом коллективе нет такого отбора, поэтому исполнители собираются очень разного уровня, с разными способностями. Поэтому с ними работать сложнее.
– Как Вы думаете, участие в юношеском конкурсе именно студенческого коллектива – это положительный или отрицательный момент?
– Сложно сказать. Если есть возможность пригласить студенческий оркестр, который справится с задачей, то это хорошо. Для оркестра возможность больше играть, выступать на сцене, накапливать репертуар – это, безусловно, плюс. А если присутствие студенческого оркестра как-то помогает участникам юношеского конкурса – то почему бы и нет.
– Что сложнее исполнять оркестру – симфонию или аккомпанемент к концерту?
– Бывает по-разному. В принципе все сложно, везде свои трудности.
– А что труднее для дирижера?
– Это тоже очень неоднозначно. Все опять же зависит от того, какой концерт или симфония.
– Должен ли пианист ощущать оркестр или согласование оркестра и солиста – целиком работа дирижера?
– В любом случае все участники, выходящие на сцену вместе, связаны между собой исполняемым произведением и живой музыкой. Я считаю, что дирижер – это не посредник между солистом и оркестром, а помощник в ансамблевой игре.
– Были ли в Вашей практике какие-то интересные случаи, связанные с исполнением концертов Рахманинова?
– Сложно сказать. В принципе, любое исполнение концерта Рахманинова очень интересно. Труднее всего мне пришлось на первой репетиции на гастролях в Японии. Одно из условий работы Московского симфонического оркестра – участие в концертах японских пианистов. Японцы – это люди немыслимой организации. Любая просьба дирижера, даже брошенная вскользь, дает абсолютную гарантию того, что все будет исполнено именно так, как он просил. Может быть, даже в ущерб творческому порыву, вдохновению. Если первая репетиция была просто катастрофой, то уже на второй все было сыграно так, как я хотел. Это меня поразило.
– Как Вы оцениваете уровень организации конкурса?
– Мне трудно говорить обо всем. По крайней мере, что касается репетиций оркестра, то у меня нет ни малейших претензий ни к организации, ни к участникам. Все музыканты на местах, все подготовлены.
– Что бы Вы могли пожелать участникам конкурса?
– Я желаю вдохновения, свободы и получить удовольствие от исполнения. Желаю этого и оркестру, и солистам, и самому себе, и публике. Если произведение исполняется с удовольствием, то это передается и залу.
Интервью взяла Ю. Подкопаева,
студентка I курса
кафедры истории и теории музыки ТГМПИ
4 мая 2004 г.
